Некоторые, становясь взрослыми, сохраняют эту необыкновенность до глубокой старости. Таких людей мы называем гениями. Но чаще всего люди эту детскую необыкновенность теряют… Так вот, необыкновенным детям во время этой истории было: мальчику Юре пять лет, а девочке Кате шесть. Обыкновенному папе было тридцать семь лет, а маме неизвестно сколько: она этого никому не говорит. Во всяком случае, мама в квартире-108 очень красива и всегда одета во все новое и яркое. Когда она выходит на улицу, она обувает туфли на шпильках или высокие красные сапоги и укрепляет на голове разные удивительные шляпы — с полями и без полей, — которые она мастерит сама, а зимой еще надевает скунсовую шубу и поверх, когда холодно, красный мохер — вроде одеяла. Но мохер — это, конечно, не одеяло, хотя он и очень похож на одеяло: это такой мохнатый и широкий шерстяной шарф, очень модная вещь. И хотя мама всегда одета по-разному, она во всем всегда одинаково красива… Но мамы всегда красивы, вы со мной согласны? Особенно те, которым неизвестно сколько лет. Они никогда не меняются.

Зато папа в квартире-108 меняется: он меняется сам по себе, независимо от одежды. И в этом виновата работа — картины, которые он пишет масляными красками. Хорошо пишется картина — папа веселый и деятельный, он тогда все время работает и поет, даже ночью, а если картина пишется плохо — тогда он мрачный, злой и не то что поет, а даже не разговаривает. А отчего картина пишется или не пишется — этого никто не знает, даже сам папа. Потому что живопись — тайна, которую надо все время разгадывать, в каждой новой картине. А иногда бывает так, что картина напишется хорошо и быстро, и папа несет ее в Союз художников — на выставку или в закупочную комиссию, — а там картину не берут. Говорят, что она плохая. И это тоже тайна. Ведь картина-то хорошая, это всем ясно: и папе, и маме, и Юре с Катей, и даже всем папиным друзьям и знакомым. Даже мне, а я очень строгий критик. А каким-то там дядям и тетям в приемной комиссии картина не нравится.