Эх, кабы не эти двое! Пусть не богатыри, но все одно, рубаки справные, ловкие и крепкие, таким в любой дружине только почет будет. Один из них, правда, был уже ранен — он достал его в самом начале схватки, но копье прошло скользом лишь разорвав доспех и неглубоко располосовав мышцы. Рана была неопасной, кровоточила слабо, и воин продолжал биться упорно и умело, хоть и кривился всякий раз, когда его меч сталкивался с втрое более тяжелым клинком Варяжко.

Киевскому боярину приходилось сражаться широкими размашистыми движениями, далеко посылая свой меч по дуге, исхитряясь одним замахом отбить сразу два удара, а возвратным движением еще и контратаковать неприятеля. Его щит непрерывно сотрясался от ударов. Кусочки червленого дерева и бронзовая стружка летели в стороны.

Сбоку кто-то вскрикнул. Варяжко принял удар быстрой марышкиной сабли, крутанул меч, заставив полосуемый воздух взвыть от боли, и только затем позволил себе метнуть краткий взгляд на голос. Так и есть! Увечный роднинец со страшной раной на шее валился с коня. Кровь толчками выплескивалась из рассеченных жил. Быстро слабеющая рука еще силилась отражать вражьи удары, но ясно уже было — убит. В груди Варяжко и без того бушевало клокочущее пламя, а тут вдруг полыхнуло так яро, что сам чуть не задохнулся. Этим лютым жаром — самой яростью, вытопившейся из крови — боярин так страшно гаркнул-выдохнул в лицо Марышко грозный воинский клич, что молодого бесстрашного богатыря проняло. Его сабля словно бы споткнулась в воздухе… и тут же застонала болезненно и отчаянно, приняв на себя страшный удар страшного меча. Оружие едва не вывернулось из онемевшей руки наворопника. Болезненный шок потряс запястье и предплечье. Марышко скривился от боли и подался назад.