Варяжко помог бледному от немочи Мстивою утвердится в седле и только затем повернулся к поверженному врагу. Чуть не синий от потери крови роднинец уже стоял над ним, упирая меч в грудь. Ноги воина подгибались, и он вот-вот мог сам рухнуть рядом, однако это ничуть не умаляло его решимости разделаться с врагом. Марышко еще дышал. Краем собственного шлема ему сорвало полосу кожи со лба, все лицо было залито кровью, но грудь неровно вздымалась, выдавая теплящуюся в этом большом сильном теле жизнь.

— Отвезем его в Родень! Тама и выспросим, чего сами не разведали. — хрипло предложил кметь, неловко дергая щекой.

— А чего выспрашивать? — ухмыльнулся Варяжко, зубами стягивая узел наскоро наложенной на предплечье повязки. — Владимир на Родню еще не скоро двинется. А сверх того, что он уже о нас знает, эти удальцы ему ничего не привезут… не привезли бы. Ярополк Святославич сидит в городе и никуда носа не кажет. Все ждет печенежских князей с подмогой, хоть и ясно уже — не придут! Да и то, сказать, дело ли бусурман на Русь звать, чтобы со своими же биться?!

— Ты не судья князю. — буркнул роднинец.

Варяжко закончил с повязкой, отобрал у товарища меч и принялся перевязывать его раны.

— А что тогда с этим делать?… — кривя губы, прошипел роднинец, отвлекая себя от боли в располосованных мускулах.

Варяжко молчал.

В светло-голубых глазах кметя блеснула волчья кровожадность. Отстранив боярина, он с холодной решимостью потянулся за кинжалом.

— Отпустить его так просто нельзя!

— Горло резать будешь? — понизил голос Варяжко. — Ну, давай, только смотри, не запачкайся.

Воин вздрогну, словно его вытянули кнутом пониже спины.

— Зря ты так, боярин. Нешто сам на поле брани вражьих недобитков не резал? А здесь и того хуже. Это ж вороп! Его слова могут потом ста жизней стоить, если и того не более.