Варяжко глянул на ярополкова кметя с неприкрытым раздражением, однако в голосе его прозвучала скорее усталость.

— А ты у князя своего не спрашивал, на кой он тогда город с такими стенами врагу сдал?

Боярин и сам не понял, почему вдруг ввинтилось в его речь слово «своего». Словно бы он, Варяжко, сын Ратмира уже и не считал Ярополка своим князем — тем, кому воинскую присягу давал, на обнаженном мече клялся. Роднинцы воззрились на киевского богатыря с явным недоумением, а старший даже откинулся назад, чуть не выпадая из скрипнувшего кожей седла. Словно бы Варяжко не прошептал тихо, а в лицо ему гаркнул. Чтоб замять возникшую напряженность меж боевыми товарищами, Варяжко стал нарочито медленно притачивать сулицу к седлу.

— Я бы и сам спросил. — между делом произнес он. — Но мне Святославич говорит не более вашего. У него все вопросы и ответы для одного воеводы Блуда припасены. Так-то. Двинули!

Лошади зарысили по узкому дну оврага, глубоко увязая копытами в богато скопившейся прелой листве. Варяжко, как и полагалось, ехал первым, хмуря густые, круто изогнутые брови. Неприятные думы рождались в голове и нестерпимо медленно ворочались, перекатывались, будто камни, волокомые стремниной по дну. «Своего князя»… «сдал Киев»… Откуда эти слова возникли? Из какого закоулка души вынырнули? Как вообще могли появиться?! Разве он не верен Ярополку? Он, Варяжко-Лихой, никогда не отступавшийся от своего слова!

Ответ пришел уже после того, как стены Киева, покорившиеся Новгородцу, остались далеко позади. Варяжко, наконец, нашел в себе смелость признаться. Он жалел, что служил Ярополку. Гордый боярин даже застонал едва слышно, так больно уязвило его, ударило в самое сердце это признание.