Город и мир отвечали как умели: заполошным пением птиц, океанским ревом автомобильного прибоя вдали, обрывками мелодий из окон, детскими воплями со двора, немым нашествием весенних цветов и запахов. Моя ненависть настаивалась на городской весне, набирала крепость, вскипала в крови, заполняла мозг. Каждую секунду тело получало допинг от мириадов агентов чистой, беспримесной ненависти. Душа играла кровавыми бликами, словно подсвеченный изнутри рубин.

Это была не серая, траченная депрессией душонка изнасилованного жизнью лузера, — о, нет! — это была хищная, зоркая, всеядная тварь-позади-глаз, в клочки разрывающая реальность, переваривающая свою добычу в мгновение ока и извергающая в организм моря адреналина и кортизола. Организм в ответ пел от боевой ярости, будто клинок берсерка, и бесстрашно нес себя туда, куда указывал мозг — к холодильнику!

"Еда, еда, еда, едаедаеда!" — руки выбросили на пол пакеты с колбасой и сыром, вырвали из прохладных глубин кувшин со сливками… Потом медленно и торжественно вытянули похрустывающий пластиковый колпак с недоеденным тортом…

— Если бы я жила не здесь, ты был бы мне не нужен! — обвиняющее произнесла я прямо в пару глазированных вишен, глядящих на меня с самого большого куска. Вишни продолжали бесстыдно пялиться. — И нечего делать невинный вид!

Завтрак, как всегда, превратился в битву. Противник был уничтожен — пусть не в мгновение ока, но не дольше, чем в три. Три мгновения ока. И вот — тарелка пуста, вместилище торта разграблено, в кофеварке слой гущи — горькой, как привкус во рту… Пиррова победа.

Потому что наступило новое "как всегда". Знакомое всем победителям, завоевателям и покорителям. Бескрайнее "как всегда" рутины. Что там, за упоением битвы? Санитарные обозы, возня в кровавой грязи, переговоры с побежденными — та же возня в грязи… И скука, скука, скука.