Я задумался и сказал:

— Пожалуй, нет. Нет, точно не пугает. Когда-то я боялся, а потом перестал.

— Ты хотел бы стать инженером Высшей Лиги?

— Да вроде бы и нет. Не очень.

Спица в папино колесо!

— А почему?

— А я и сам не знаю.

— А кем бы ты хотел стать?

— Может быть, садовником, хотя я и не уверен.

— А почему именно садовником?

— Да трудно сказать, по-моему, приятно повозиться в саду, и еще у меня есть гипотеза созревания некоторых видов плодов в зависимости от характера и силы источника направленного искусственного света. Охота была бы проверить.

— Ладно, — сказал он вдруг усталым голосом. — У меня полно дел. Вот, передай отцу эту бумажку. — И он что-то написал на листочке. — Пусть отдаст в школьную канцелярию. А сам приходи завтра к первой лекции в шестой «б».

Папа, видно, слышал весь наш разговор, высунувшись, как и я, в окно в коридоре, потому что, как только директор сунул мне в руку свою бумажку, он влетел в кабинет, радостно улыбаясь.

— Всё! — сказал директор.

И началась учеба в новой школе.

* * *

Не скажу, что мне было как-нибудь особенно трудно учиться, но сначала, конечно, пришлось поднажать — все-таки программа была куда сложнее, чем в обычной школе, да и вообще другая. Я поднажал, вошел, так сказать, в курс дела, а дальше все пошло само по себе, как и раньше. Правда, было много обычных предметов: история, география, химия, языки и литература, но на первом месте стояли математика и физика. Самым старшим классом был, как и везде, седьмой, а самым младшим не первый, а третий, и в каждом или в нескольких сразу была своя специализация, уклон. Например (как в моем) — моделирование космических кораблей, или проблемы освоения космоса, или проблемы теле— и радиосвязи…

Сначала, пока я еще не подружился с классом и больше помалкивал, я никак не мог понять — где же оно, это самое моделирование кораблей, потому что мы изучали физику и чистую высшую математику и ничего не моделировали, но потом скоро все прояснилось.