– Может, все еще не так плохо, Фостий, – сказала Таце. – Они не смогут отнять у нас больше, чем императорские сборщики податей.

– Почему это не смогут? – возразил отец. – Фос, владыка благой и премудрый, знает, как я не люблю сборщиков, но год на год не приходится, и они всегда оставляют нам что-то, чтобы не сдохнуть с голоду. Они обдирают нас – но не сдирают с нас шкуру. Если бы кубраты поступали так же, Таце, им не приходилось бы то и дело охотиться за крестьянами. Им хватило бы одного раза.

Ночью среди пленников начались волнения. Очевидно, многие из них разделяли мнение отца Криспа и поэтому попытались бежать от кубратов. Шум поднялся несусветный, громче, чем в ту ночь, когда кочевники напали на деревню.

– Дурачье, – сказал Фостий. – Теперь нам всем придется туго.

Он оказался прав. Кубраты начали поднимать полонян до зари и гнали весь день, делая лишь короткую остановку на обед. После скудной еды людей снова заставляли прибавить шагу, устраивая привал только тогда, когда дорога терялась в кромешной тьме. А на северном горизонте, с каждым днем все ближе, вздымались вершины Заистрийских гор.

Очередной привал кубраты устроили возле небольшой речушки.

– Скинь-ка рубаху и искупайся, – велела Криспу мать.

Он снял рубашку – единственную, что у него была, – но в воду ему лезть не хотелось. Уж очень она казалась холодной.

– А почему ты сама не хочешь помыться, мам? – спросил он. – Ты грязнее меня.

Хоть мама и выглядела замарашкой, он-то знал, что под слоем грязи скрывается одна из первых красавиц деревни.

– Сейчас мне лучше побыть чумазой, – мельком глянув в сторону кубратов, сказала мать и провела запачканной ладонью по лицу.

– Но…

Увесистый отцовский шлепок по голой попке послал Криспа прямиком в воду. Она и правда была холодной, но задница по-прежнему горела, когда он вылез на берег. Отец кивнул ему с каким-то странным выражением, точно взрослому мужчине: