Когда Ман переступил порог хижины деревенского старосты, тот сидел за низким столиком и с отвращением глядел на раскатанный перед ним свиток рисовой бумаги. Посреди желтоватой чистоты свитка распласталась безобразная клякса чернил. Оставляя за собой мелкие точки следов, вокруг нее бегал таракан.

— Ты, тварь, — ненавидяще сказал староста и поднял чернильницу из потемневшей от времени яшмы, чтобы уничтожить таракана.

— Меня зовут Ман, — сказал Ман, снял шляпу и поклонился. — Доброго здоровья, господин староста.

Не поведя и ухом, староста с размаху опустил чернильницу. Брызги усеяли не только все прежде нетронутое пространство свитка, но и одежду, и лицо старосты.

— Уважаемый господин излишне потакает своему гневу, — бесцветным голосом отметил Мав.

— А тебя никто не просит отверзать пасть! — проревел староста, размазывая потеки по щекам.

Ман смолчал, хотя лицо его потемнело.

— Если бы я не поддавался своим чувствам, — сказал староста уже спокойнее, — то сидел бы в столице, посреди белокаменного дома, в окружении жен и прислуги. И не унижался бы до того, чтобы самому отправлять обязанности писаря… Как, говоришь, твое имя — Ман? Это который же из Манов?

— По всей видимости, теперь — старший, — промолвил Ман и снова поклонился.

— Ты же, рассказывают, удрал в город и просадил там все отцовские денежки, что он дал тебе на учебу.

— У господина нерадивые осведомители. Я успешно закончил учебу, овладел Ремеслом и сдал экзамены.

Нo денег у меня и вправду почти не осталось.

— Стало быть, ты грамотный?

— Это так, господин.

— Тогда я знаю, чего тебе нужно, чтобы стать счастливым и богатым. Ты должен поступить ко мне писарем. И я буду платить тебе десять лянов в месяц, да еще монету за каждую паршивую писульку, что обойдется без моего вмешательства.