— У господина своеобразное представление о счастье, — сказал Ман.

— Так я не понял, мы с тобой договорились или нет? — спросил староста.

— Мы не договорились, — ответил Ман.

— Сколько же ты хочешь за то, чтобы освободить меня от этой дрянной работы? Двенадцать лянов?!

— Уважаемый господин некоторое время принужден будет сам получать серебром за свои труды.

Староста набычился, трудно соображая, надерзил это ему Ман или нет. На костлявом лице того не отражалось ни единого отблеска чувств. И староста решил, что это просто городская манера изъясняться.

— Ты эти свои ухватки забудь, — сказал он на всякий случай. — Они чужды нам. Мы здесь народ бесхитростный.

— Я не желал ничем задеть уважаемого господина, — сказал Ман. — Но я не могу целыми днями сидеть в его хижине и переписывать жалобы и реляции. От этого я могу утратить навыки своего Ремесла. А они — верный залог того, что в нужный момент господин староста будет избавлен не только от дрянной, но и опасной работы.

— Что за Ремесло такое? — пробормотал староста, но не удосужился придать своему вопросу достаточно любопытства, чтобы побудить Мана дать ответ. — Чего же ты сюда приперся? Ведь дом твоего отца, кажется, еще не развалился.

— Нет, господин.

— Или. может быть, имущество разворовано? Ман коротко усмехнулся.

— Нет, господин, — повторил он. — И как я могу узнать, что было продано моим отцом в час великой нужды, а что само прилипло к нечистым рукам?

— Ну вот, видишь, — сказал староста.

— Но, может быть, уважаемый господин сочтет для себя необременительным дать мне в долг некоторую сумму?

— О! — сказал староста и обидно захохотал. Пока он смеялся, Ман стоял недвижно, сцепив зубы, а по его щекам метались мрачные тени.

— Ремесло у него! — проговорил староста, успокоившись. — Какое же это Ремесло, если оно не кормит?