Келсон позволил знакомым фразам омыть себя, дал ритму укротить больную вязкую пустоту внутри, сделать ее более переносимой, расслабить сжатое спазмой горло. Прошло немало времени, прежде чем он смог поднять голову и оглядеться.
Нигель был спокоен, почти безмятежен, покоя на своей ладони безжизненную голову брата. Вновь и вновь его длинные пальцы разглаживали прямые черные волосы вдоль лба умершего — мягко, почти нежно, и одному ему было ведомо, где были его мысли в тот миг.
А Роджер смотрел перед собой, не видя ничего: его глаза следовали за пальцами Нигеля, губы машинально двигались во время литании, не зная, что говорят.
Но Эвана юный принц будет вспоминать даже тогда, когда другие детали этого дня сотрутся, что и простительно, из его памяти. Гофмаршал подобрал где-то красную кожаную охотничью шапочку Бриона, испачканную и помятую в суматохе и ужасе последних минут.
Каким-то чудом белое перо на шапочке осталось неповрежденным, его белизна не запятналась, оно не обломилось. И когда Эван прижимал шапочку к груди, легкое перо дрожало перед глазами Келсона, почти гипнотизируя его.
Эван внезапно поймал напряженный взгляд Келсона и недоуменно взглянул на шапочку и подрагивающее перо, как будто увидел их впервые. Какой-то момент он колебался, а затем медленно обхватил перо своей огромной ладонью и сжал так, что оно хрустнуло.
Келсон удивленно посмотрел на него.
— Король умер, ваше величество, — печально сказал Эван. Его лицо, окаймленное косматой рыжей бородой и такими же волосами, побледнело.
Он медленно открыл глаза и проследил, как сломанный конец пера мягко упал на плечо Бриона.
— Я знаю, — ответил Келсон.
— Что это? — Голос Эвана сорвался от волнения, но он начал снова: — Здесь что-то…
Нигель перевел взгляд с лица своего мертвого брата на него и дотронулся до плеча старого воина.