Незачем раздражать живущих в округе людей. Ему следует уйти к другим прокаженным и оставаться с ними, не беспокоить людей нормальных. Это просто эгоистично – ждать, что обычные ребята, вроде тебя и меня, будут терпеть это. Ты понимаешь, что я имею в виду? Сигарный дым в кабине был плотным, как из кадила, и от этого Кавинант почувствовал легкое головокружение. Он продолжал ерзать, как будто ложность его положения не давала ему удобно сидеть. Но разговор и неуловимое легкое головокружение заставили его почувствовать в себе мстительность. На миг он забыл, что почувствовал симпатию к этому человеку. Он нервно крутил на пальце обручальное кольцо. Когда они приблизились к границам города, он сказал:

– Я собираюсь в ночной клуб, прямо здесь, у дороги. Как насчет того, чтобы выпить вместе?

Без всяких колебаний, водитель фургона сказал:

– Парень, ты угадал. Я никогда не откажусь, если меня угощают.

Им оставалось проехать еще несколько светофоров. Чтобы заполнить молчание, Кавинант спросил шофера, что случилось с его рукой.

– Потерял на войне.

Он остановил свою машину у светофора и зачинил сигару, придерживая брюхом баранку.

– Мы были в патруле и напоролись прямо на их противопехотную мину. Весь отряд разнесло к чертям. Мне пришлось ползком добираться до лагеря. Заняло это у меня два дня, и я вроде как помешался – ты понимаешь, что я имею в виду? Не знал, что делаю. Когда попал к врачу, спасать руку было уже поздно. Какого черта, она мне и не обязательна по крайней мере, моя старуха так говорит, а уже она должна в этом понимать толк. – Он хихикнул. – Для этого дела обе руки не обязательны.

Кавинант простодушно спросил:

– А у тебя были какие-нибудь трудности с лицензией водить эту штуковину?

– Ты смеешься? Да я могу управлять этой малышкой любой кишкой лучше, чем ты трезвый четырьмя руками. – Он ухмыльнулся в свою сигару, довольный своим юмором.