Он взглянул на пару старых выцветших конвертов и на него нахлынула волна ностальгии. Пластинки составляли солидную часть его прошлого, а без прошлого он был почти ничем, обрывком картона, прожившим утомительную жизнь-мгновение. Его снова пронзила епифания, когда он взглянул вверх на полки в свете летающей тарелки пришельцев — эти предметы, заброшенный в темный лимб шкафов и гаражей, в каком-то существенном смысле слова были им. Человек определяется хламом собственной жизни. Даже волочащийся нищий что-то имеет в своей краденой магазинной тележке, что-то такое, что он будет стремиться сохранить, каким бы жалким оно ни было. Поэты понимают эту истину. Жены, очевидно, нет.
Он запихнул вместе журналы и пластинки и пошел обратно по дорожке, неся это бремя. С холмов раздавался новый шум, звучащий как рев и выхлопы громадного двигателя, пробудившегося к жизни, наверное, это прогревались лучи смерти, испарители крови, вакуум-душилки, анатомические пробники. Он прибавил шагу, побежав вприпрыжку по дорожке, где чуть не столкнулся об оленьи рога, валяющиеся на траве с его барахлом, аккуратно упакованным внутри. Лайза выкинула их из багажника.
Три картонные коробки с фотографиями стояли там, где были рога. Спокойно и неторопливо он выволок лайзины три коробки и поставил их на траву, вернув назад рога. Потом он загрузил шар для боулинга, картонку с журналами и пластинками, полностью заполнив свою долю места. Приведя мысли в порядок, он побежал назад в гараж, вместо дома, как он поклялся. Поведение Лайзы устранило одну из его уступок. Если дойдет до драки, то либо она должна играть по правилам, либо сами правила катятся к черту. Он снова взглянул на часы, сознавая, что секунды тикают и улетают прочь на тревожной скорости, но когда снова вошел в гараж, то был поражен количеством барахла, разбросанного на полу и верстаке. Он двигал коробки и ящики, открывая крышки, ища свои сокровища, движимый острой ностальгией.