Важнее этого не было ничего. Впрочем…

Достав из того же ящика пистолет, Томас сунул его за пояс. Прикрыл Петеру глаза и пошел было к дверям, когда внезапно взгляд его упал на недоуменно улыбающийся портрет. Скривившись, Томас плюнул прямо в блекло-голубые, исполненные заботы о народе глазки. Портрет поморщился, но не более того — ни дать сдачи, ни стереть плевок он был не в состоянии, так как руки находились где-то за рамками картины. Потому, осознавая свою полную беспомощность, портрет и вел себя смирно. Впрочем, не помогло. Не ограничиваясь плевком, Томас, нехорошо улыбнувшись, подобрал валяющуюся на кафельном полу дубинку и, тщательно прицелившись, метнул ее в портрет. Дубинка угодила прямо в лоб, что-то охнуло, и, вполне удовлетворенный, Томас, насвистывая, вышел из кабинета.

Он вел себя как ни в чем не бывало, спокойно и продуманно: не медлил, но и не торопился, и пропуск на входе предъявил со сдержанным достоинством вызванного по ошибке лояльного гражданина; в общем, никто не то чтобы ничего не заподозрил, но даже и подумать не посмел, что он, Томас, хоть в чем-нибудь виноват.

Какое-то время следовало отсидеться, дождаться темноты и — бежать. Домой идти, естественно, нельзя, хотя хватятся его минут через тридцать-сорок, если не через час, не раньше. К Матти? Брат принял бы, конечно, и спрятал, и подкинул деньжат — но он в бегах, так сказал Петер. Осторожный, взвешенный, разумный Маттиас — в бегах? Это никак не укладывалось в голове, это было круче всяких розовых слоников, но и Петер не мог лгать: слишком теплая кровь капала с пальцев Томаса там, в кабинете…

Значит, к Матти нельзя. К Магде, скорее всего, тоже — Петер наверняка внес ее в досье, в первую очередь — ее. Да и чем она сможет помочь? Разве что увидеться на прощанье…