Взял и взял. И все. На всякий случай.

Я предполагал, что случаи — и всякие, и особо оригинальные — не заставят себя ждать. Не то чтобы это приводило меня в восторг, но…

Это «но» включало в себя многое. Косой крест над могилой сумасшедшей старухи, мою захлебывающуюся ярость, факел в руках бесплотного палача, глаза Бакса на вокзале… Я не знал, зачем я иду, но за чем-то я шел наверняка.

Иначе до конца дней своих я буду видеть паутину, бояться паука и радоваться тому, что я не муха, или хотя бы не ближайшая на очереди муха. Радоваться, захлебываясь сырым и липким туманом.

И напиваться перед сном. Чтобы не слышать срывающийся крик моего сына:

— Папа, да сделай хоть что-нибудь!..

Я собирался сделать хоть что-нибудь.

…Ветер, как игривый котенок, трепал струйки дыма над кирпичными трубами, два молодых парня помогали беременной женщине тащить тазы с мокрым бельем, три тощие козы глодали всякую дрянь, временами косясь на расслабленного козла с мордой арабского шейха; и вообще, хутор выглядел обжитым и благоустроенным.

— Смотри, — толкнул меня локтем Бакс, и я увидел лохматого детину, заново крывшего крышу уже знакомого нам флигеля. В зубах у детины были зажаты гвозди, и новоявленный кровельщик уставился на нас так, словно полдня мечтал эти гвозди проглотить, а наш приход нарушил все его планы.

У входа во флигель на крылечке сидел унылый и весьма пожилой фермер с патриархальной бородищей и приводил в порядок какую-то мешанину невероятных ремней и пряжек. Где-то я уже видел эту бороду… да нет, не может быть…

Я глядел на эти ремни, вспоминал, как пишется слово «чресседельник», и понимал, что говорить не о чем.