Я понял, что чувствуют марионетки, когда их достают из сундука.
— Баксик, — сказал я, — берем билеты и едем домой. Дома хорошо, дома есть пиво и телевизор, дома есть мягкий диван — и никаких галлюцинаций. Мы берем отличное купе на четверых и немедленно едем домой. Ты понял меня, Баксик? Мы идем с тобой в кассы, достаем из кармана бумажник…
— Да, — ответил Баксик — нет, незнакомый и суровый Бакс. — Да, пора домой. Ты, Энджи, идешь в кассы, берешь три билета, ты берешь Ингу, Тальку и одну байду, и вы все вечером мотаете отсюда к пиву, дивану и такой-то матери от греха подальше. Займешь мне место на диване и купишь лишний литр пльзеньского. Жди меня, Энджи, и я вернусь. Позже.
— Хорошо, — сказал чей-то холодный и спокойный голос, и я с удивлением обнаружил, что этой мой собственный голос. — Хорошо, Баксик, но не совсем так… Я беру два прекрасных билета, и Инга с Талькой едут налегке. Я иду в кассы, не спуская с тебя пристального взгляда, я иду в кассы…
— Папа, ты возьмешь один билет, — Талька крепко сжал мою руку и улыбнулся чужой, взрослой улыбкой. — Один билет для мамы. Иначе я ей все расскажу. Все-все…
И я пошел в кассу и взял один билет. До сих пор не понимаю, как мне удалось уговорить Ингу уехать.
Но я это сделал.
4
Мама, хотел бы я стать серебром.
Холодно будет, сынок.
…Злосчастный хутор нашелся, как по заказу. Еще с первой секунды, когда мы только выволокли лодки на берег и решали, ставить или не ставить палатку — Талька сразу взял след и двинулся по нему напористо и целеустремленно, вроде хорошего сеттера. Я только диву давался и временами трогал карман рюкзачка, где у меня среди прочего барахла болтался походный топорик с заново выправленной заточкой. Вот спросите меня, спросите — зачем я взял с собой эту штуку, да еще полночи провозившись над его упрямым лезвием? — спросите меня, или нет, лучше не спрашивайте, потому что я вам все равно не отвечу.