Бабка покосилась на Тальку, и я вздрогнул, увидев ее хищно-ласковый взгляд и костлявые пальцы, дернувшиеся в сторону и словно помимо воли хозяйки сомкнувшиеся на запястье мальчишки; и я еще подумал, что так, наверное, смотрит голодная рысь на свое потомство…
— Ушли люди… Сказано ведь — помираю я… вот и ушли… все… ушли, сынок… и вы бы уходили…
Она все держала Талькино запястье, слабо дергая плечом, будто пытаясь оторвать непокорные пальцы; и сухонькое старушечье тело внезапно напряглось, натянулось струной, связующей нитью между белобрысым мальчишкой тринадцати лет от роду и чем-то неясным, неведомым, что дрожью обожгло мне ладонь, когда я трогал бабкин лоб.
Я только никак не мог понять, откуда во мне это брожение мыслей и полное отсутствие брезгливости — а она-то должна была быть, уж я себя знаю…
Бакс потоптался и решительно двинулся в обход импровизированной кровати.
— Давайте-ка ее в дом перенесем. Слышишь, Энджи, берись с той стороны… под крышу ее надо, дождь ведь, а тут разворотили все не по-людски, гады, и смылись…
— Не надо под крышу, — шептала старуха, пока мы с Баксом бережно поднимали ее. — Не надо… под крышу… оставьте… черт вас принес, ироды… оставьте…
Голос прервался, и вся она сразу стала гораздо тяжелее.
— Она умерла, — с недетской уверенностью сказал Талька. — Папа, дядя Бакс, положите ее здесь. Не надо ее никуда уносить. Честное слово, не надо…
И я понял, что он прав.
2
Глаза мои бродят сами,
глаза мои стали псами.
Лес изменился. Он не стал реже или приветливей, зато теперь я точно знал, куда нам надо идти. Довольно далеко, до излучины, а там еще вдоль реки к байдаркам — но в направлении я почему-то не сомневался. Словно компас проглотил…