— Талька, — спросил я, — куда пойдем?

— Туда, — махнул рукой мой сын, не задумавшись ни на минуту. — А потом налево по берегу…

Бакс только облизал губы и кивнул головой.

Старуху мы похоронили за флигелем — в сарайчике нашлась лопата и брезент, заменивший и саван, и гроб; Бакс соорудил грубый крест, а Тальку я отогнал подальше, но он все равно подглядывал из-за угла флигеля — в общем, все как положено, только вот я не знал, так оно положено или совсем не так.

Молитв мы не помнили, никаких документов не нашли, а Бакс зло плюнул и сказал, что вечером обязательно помянет покойницу, а в окружном магистрате сообщит, кому следует.

Так что мы пошли обратно, набивая имевшуюся у нас тару свежими маслятами, невесть откуда взявшимися и бросающимися буквально под ноги, — но настроение все равно было пакостным, хотя дождь притих, и между серыми обрывками туч стало проглядывать некое подобие солнца.

Потом Талька обнаружил какую-то птицу, сизую, скрипучую и нахальную, и они с Баксом заспорили, как та называется, а я отстал, но Бакс вскоре подошел ко мне и начал молча ковырять палкой землю. Так мы и стояли и молчали, пока Талькин крик не сорвал нас с места, и пока я бежал, спотыкаясь и моля бога прекратить сегодняшний дурацкий эксперимент — я снова ясно увидел паутину, кишевшую чем-то живым, и от мест пересечения волокон исходила уже знакомая мне дрожь, заставляя вибрировать всю бесконечность нитей; превращая паутину в белесый туман, сквозь который просматривалась нелепо-черная сердцевина…

…сосны разбежались в разные стороны, до пояса утонув в клочьях налипшего тумана, и мы оказались на опушке — если можно представить себе опушку, возникшую прямо в середине леса. Выходит, можно — потому что все остальное представить себе было гораздо сложнее.