Во всем Южном Агоне не было, казалось, берега, который не прислал бы сюда своих купцов: у нас за кормой на волнах покачивались два самадрианских шлюпа, – с далеко выдающимися рулями, под раздувающимися треугольными парусами из шкур, они, скорее всего, везли изделия из кожи; прямо перед нами еле поворачивается галеон с изогнутым носом и высокой кормой, тяжеловоз откуда-то с Ингенской Плеяды, перевозящий – кто знает? – что-нибудь годное для длительного хранения, в ожидании очередного роста цен; во главе всей ватаги шхуна с небольшой осадкой – ряды парусов вздулись от ветра. Такая вполне могла пересечь Агон напрямую (ее оснастка вполне позволяла вступать в единоборство с безумными шквалистыми ветрами этого моря), и, если она держит путь из Кайрнгема, то от груза копченой говядины, скорее всего, освободилась еще на Эфезионских островах, а в Большую Гавань пришла, чтобы набить свои трюмы чем-нибудь со здешних складов; остальные – рыбешка помельче: с полдюжины фригилл, маленьких и вертких, как конькобежцы; троица питнянских курветов с бушпритами в виде нифритов, спаалгов и джуунов – традиционных персонажей астригальской мифологии, – груженные, как и наш бакалейщик, припасами для суетливых обитателей Большой Гавани. Большие суда пересекали полмира, чтобы попасть сюда, а от товаров, которые наполняли их трюмы, зависели процветание и благополучие многих народов.

Расцвеченная парусами река, вся в утреннем золоте, величаво катила свои воды в плавных изгибах берегов, между зеленых, точно убранных блестящей парчой холмов. Но за всей этой красотой мне уже мерещились какая-то возня и царапанье – словно, уютно устроившись под теплым одеялом, я вдруг поняла, что в постели рядом со мной угнездилось ядовитое нечто.

Я выбранила себя за это. Как почти все люди, я знала историю Хагии, так откуда вдруг такая разборчивость? И как же клятва, которую, в отличие от всех остальных путешественников, дают нунции: «уважать и почитать обычаи, законы и верования любого народа, на чью землю мне доведется ступить»?