Само святилище больше напоминало крепость, чем место религиозного поклонения: на мощном восьмиугольном основании покоился тяжелый купол, почти сплошной, если не считать восьмиугольных же окон затемненного стекла, прорезанных в каждой из восьми каменных граней. Вход в храм обрамляли громадные колонны; массивные, кованой меди двери стояли распахнутые. В нескольких шагах от порога Плект остановился и обнял меня на прощание.

– Ухожу обратно на Мелководье сегодня же, с полуденным отливом.

– И внутрь меня не проводишь?

Он бросил на широко распяленные двери полный отвращения взгляд.

– Я ничего не знаю об этом культе, да и знать не хочу. То, что у них называется алтарем… ну, в общем, на самом деле это яма. Вход в шахту. – Тут он нарочито передернулся. – Понимаешь, бог или любой из его многочисленных отпрысков иной раз посещает службу лично и даже может, если захочет, показаться своей пастве. Конечно, обычно ничего такого не происходит… но я никогда не вхожу внутрь, мне от одной мысли дурно делается. Так что прощай, моя милая, честная Лагадамия, благороднейшая из нунциев!

Войдя внутрь, я обнаружила, что восьмигранники окон, сплошь черные снаружи, составлены из треугольников – дымчато-красных, черных и цвета темного янтаря; солнечные лучи, проходя сквозь них, наполняли все внутреннее пространство громадного купола кровавой мглой, которая казалась еще гуще из-за развешенных повсюду прозрачных шелковых полотен, превращавших интерьер храма в настоящий лабиринт; эти занавеси, хотя и не служили препятствием для взгляда, непрестанно колыхались, придавая призрачный, неуловимо двусмысленный характер святилищу, очертания которого, если глядеть сверху, напоминали восьмигранное колесо: ряды скамей для молящихся водоворотом спиц устремлялись к оси высокого помоста.