В храме было малолюдно. На скамьях расположились человек сто, не больше. Мне пришло в голову, что красноватая дымка и прозрачные полотнища здесь неслучайны, – они сглаживают ощущение заброшенности, наверняка царящее и в других храмах. Служба, однако, оказалась впечатляющей. Эхо мешало разобрать слова, но глубокий гулкий колодец, на дне которого затаился бог, отзывался на каждый звук голоса священника, отчего вся церемония становилась торжественной и мрачной.
Только я направилась по проходу между скамьями к алтарю, как священник запнулся на полуслове и замер, точно у него вдруг отнялись руки и ноги. Немая сцена показалась мне полной истинного драматизма, а когда священник заговорил снова, голос его слегка дрожал, словно что-то неуловимо изменилось в громадном пустом храме. И в самом деле, разве самый воздух вокруг не затрепетал, как от чьего-то незримого присутствия, или мне только показалось? И разве не поежились редкие посетители храма, ощутив то же, что и я?
Но, в конце концов, откуда мне знать, может быть, так положено, да и служба через минуту-другую кончилась. Жрецы, не нарушая строй, покинули алтарь и направились к дверям, задевая на ходу шелковистые полотнища, отчего те качались, будто потревоженные чьим-то дыханием. Я вернулась к входу и встала в уголке, чтобы не мешать прихожанам (в основном то были зажиточные обыватели) покидать храм и в то же время рассмотреть священников, когда они будут проходить мимо.