Смех — достойная инкрустация. Но смех палачей звучал почти истерически, потому что чем дольше били "ренегата", тем прямее он держался, хотя со спины давно сползла вся кожа, и хлестали теперь по обнаженной плоти. Камера была залита темно-рубиновой жидкостью, точно ее небрежно выкрасили.

Сам Мастер неотрывно изучал Саб-Зиро, тщась заметить страх, смирение — хоть что-то, кроме гордости и победы над собственной мукой в глазах.

— Проклятье! — крикнул Мастер. — Дай сюда!

Последнее относилось к громиле. Тот передал плеть.

— Стоишь на своем, мятежник? Нет… ты будешь таки покорным, клянусь Древними Богами!

Хлест-хлест. Солнце боли растопит даже Антарктиду.

Саб-Зиро почти терял сознание: ниндзя или нет, у каждого свой предел, и он достиг его. "Ну и хорошо", успел подумать он.

— Оставьте! — скомандовал Мастер.

И, наклонившись напоследок к воину-бунтарю, изо всех сил ударил его по лицу. Алый рубец пересек лоб и щеку. Мастер прошептал что-то.

— Этот шрам не зарастет никогда, Саб-Зиро!

Потом была тьма.

…Потом была тьма и она не прерывалась тысячелетиями. Или днями. Время умерло. Время провалилось в черную дыру жизни-до-боли. Саб-Зиро не был уверен, что таковая существовала.

По его собственным подсчетам он валялся в этой яме уже с неделю. А может, сто веков.

Сначала он ничего не чувствовал, и это было хорошо. Смерть стояла над ним огромная, багровая, будто сплошная открытая рана на спине, будто непроницаемая пелена агонии. Стояла вплотную, костисто поглаживая его волосы. Саб-Зиро звал ее, но Смерть ушла, а боль осталась — такая, что он практически не осознавал ее: она гипертрофировалась в целую вселенную гаснущей звезды. Саб-Зиро очень надеялся, что все потухнет… поскорее.

И опять ошибся.

И тогда он решил жить. Во что бы то ни стало.

Ибо клятва Мести все еще лежала на нем. Он не имел права умереть.