Через две тысячи секунд эскадра прекратила огонь. Передовые крейсера дожигали обломки орбитальных батарей. Пространство заполнял раскаленный металл, кристаллы льда и химического топлива стелились сверкающими шлейфами. Изломанные фермы, разорванные листы металла и пластика, куски человеческих тел валились на Смеяну. Ливень рукотворных метеоритов расчертил небо огненными спицами.

Регистратор Посланника невозмутимо фиксировал число погибших — одиннадцать миллионов.

Трансляция с поверхности продолжалась.

В штормящем море бессмысленно болтался одинокий белый катер. Остальные устремились в порт. Детская площадка опустела. Везде валялись брошенные игрушки, одежда. Лишь один детеныш, плача, ползал среди башен и замков. В центре распределения — пустота. Меж разбитых витрин растерянно бродили несколько фигур. Похоже — персонал. Лес горел. Огня еще не видно, но дым стелился меж деревьев. Изредка его клубы взмывали к небу, чтобы тут же быть развеянными ветром. Флаеры разлетелись с опушки, остался лишь один. Старик с музыкальным инструментом расположился на поваленном дереве и что-то тихо напевал. Рядом с ним — початая бутылка.

— Хотите, поменяю обзор? — предложил Консул. Застывшая улыбка казалась гримасой боли.

— Нет. Что это за инструмент?

— У старика? Это гитаролла. На ней натянуты тонкие металлические нити. Если их дергать, то они издают звук.

Руднев сместил камеры. Одну он подвесил над городской площадью, другую — на окраине деревни. Камеру на детской площадке не стал трогать. Лесную — бросил в полет вдоль реки. Когда он взялся за последнюю, саакас пробормотал:

— Оставьте… Старика оставьте.

Человек прищурился с сомнением, но вернул камеру обратно. Старик как раз отхлебнул из бутылки и с удовлетворенной ухмылкой утирал седые усы.