– Ничего не слышу, – вновь заскрипели пружины. Ерзая задом, Панасюк осторожно улыбнулся, открыл было рот, но Лосев его опередил, заговорил первый:

– Я неверно выразился! – Андрей затравленно оглядывался по сторонам, как будто только сейчас, секунду назад, очутился в незнакомом помещении. – Я не слышу, я чувствую, как кто-то приближается, кто-то чужой, какая-то тварь.

– Шуткуешь, Андрейка? – улыбнулся шире Тарас Борисович. – Артист эстрады в тебе умирает. Максим Галкин! Не замечал раньше за тобой та...

– Тише! – Пачкая спину о штукатурку, опрокидывая термос, Андрей резко вскочил. – А теперь я и чувствую и слышу.

Теперь услышал и Панасюк: шаги внизу, у порога заброшенного дома, там, где участковый разбрасывал мелочь.

– Андрейка, – шепотом позвал Панасюк. – Чего ты распсиховался-то? Мало ли...

Закончить фразу Панасюк не сумел. Язык вдруг ни с того ни с сего отказался ворочаться во рту, в глазах все смешалось, в голове закружилось, и Тарас Борисович, стремительно бледнея, рухнул ничком на пол, к ногам Андрея Лосева.

Глава 2

Дар

Чернила закончились, будто нарочно, едва Лосев поставил последнюю точку, дописав до конца рапорт. Андрей хмыкнул, матюкнулся беззвучно, одними губами, и аккуратно спрятал золотое перо под колпачок. Дорогая ручка – «Паркер».

Андрей положил «вечное перо» на пухлую пачку писчей бумаги. Собрал исписанные листочки, подровнял.

И чего дальше? Встать, подойти к двери и постучать?

Лосев посмотрел на дверь. Заперта или нет?

Андрей переместился с краешка табуретки на середину жесткого сиденья. Табуретку привинтили к полу далековато от стола. Балансируя на табуретном ребре, писать было неудобно.

Эх, покурить бы, унять нервный озноб.

Андрей в который раз огляделся.

Глазу зацепиться особенно не за что. Стены белые, потолок белый, линолеум на полу без рисунка, окон нету, матовый плафон торчит шариком над монолитом стола, дверь точно напротив табуретки, замочная скважина целится в седока.