Командир полка хохотнул и недовольно покосился на затрясшуюся центральную стойку своей палатки. Хлипкость этого сооружения вызывала в нем недоверие к обеспечению военно-воздушных сил в целом.

– Присаживайся, – предложил он, вытаскивая из-под столика высокую бутыль с американским виски. – Проклятая жара. Без алкоголя здесь можно спятить.

Винкельхок поправил болтавшуюся на левом бедре кобуру с «вальтером» и опустился в подставленное брезентовое креслице. Медведь не менялся, кайзеровский Железный крест все так же демонстративно висел на кармане его пыльного кителя. Торн был асом Первой мировой, пьяницей и убежденным монархистом – если бы не дружба с всесильным Удетом и с самим Толстым Германом, Медведя вообще спровадили бы из рядов Люфтваффе: он прилюдно отказался вступить в партию, прилюдно хохотал над трибунными истериками нацистских бонз и считал новую войну форменным идиотизмом. Он присягал своему кумиру Вильгельму, дрался над пылающей Европой в шестнадцатом году, не без труда пережил кошмар Версальского позора и честно заработал свое право на мудрую и ироничную улыбку. Потом была Испания. Легион «Кондор» и свел его с грустным парнем по имени Дирк Винкельхок. Уроженец Южной Африки, едва успевший закончить летную школу и невесть как угодивший в стреляющее небо за Пиренеями, сразу поразил опытнейшего истребителя своей странной манерой пилотирования. Он выжимал из самолета куда больше, чем предусматривалось полетными инструкциями. Через некоторое время Торн с изумлением понял, что у бледнолицего парня совершенно нечеловеческое зрение – он видел гораздо шире, чем самый тренированный пилот. И легко читал карту в бледном свете ночных звезд.

Командир молча налил виски в пару узеньких серебряных рюмок и придвинул одну из них Дирку.

– Я говорил о тебе с Кессельрингом, – сообщил Торн. – Если бы не он, тебе пришлось бы по-прежнему болтаться над Ла-Маншем.

– ПВО метрополии – прекрасный опыт, – хмыкнул Винкельхок. – Здесь мне воевать не с кем. Мальчишки из новозеландских экипажей меня не устраивают.