Порселлус никогда не знал в точности, что Лжабба делал со своими «игрушками» — — обычно те были женского пола, но всегда юными, гибкими и красивыми — но он знал, что они не протягивали долго, и слышал несколько поистине ужасных историй от своей подруги, тоже рабыни, аскайанки Йарны.

Но сейчас Джабба лишь подцепил пальцем начинку овощного блинчика и протянул ей. Через секунду с видимым отвращением Оула слизнула густую начинку с его скользкой лапы.

— А теперь принеси мне настоящей еды, — булькнул Хатт, поворачиваясь к Порселлусу. — Свежей. Живой. Нетронутой.

К тому времени как Порселлус вернулся в дворцовый зал со стеклянной чашей живых кла-туинских упругих гуляшек в ароматизированном бренди (чтобы они не поубивали друг друга, как это водилось у маленьких злобных созданий), Оула, отнюдь не пострадавшая от овощных блинчиков, танцевала, призывно-чувственно покачивая длинными лекку, цепь все еще охватывала ее шею. Ее выступление, подумал Порселлус, должно навсегда отвлечь Джавбу от мыслей о фиерфеке.

Обычно Порселлус держался как можно дальше от двора Джаббы, насколько это было возможно в пределах дворца, так как порочная и жестокая толпа охотников за головами, наемников и прочего межгалактического сброда вселяла в него ужас. Но сегодня он стоял, прислонившись спиной к арке дверного проема, худой, седеющий, с нервным взглядом, в невыразимо испачканной белой одежде. Он слушал джиз-музыкантов, так как всегда любил хорошую игру, смотрел на танец и отчаянно надеялся, что красавица Оула не погибнет по неизвестной причине, как это случилось с АкБузом. В голове его возник вопрос, что же могло стать причиной смерти капитана баржи, но кто может знать наверняка в таком ужасном месте?

Джабба с жутким смехом рванул на себя цепь танцовщицы.