Тот отчаяннейший смельчак вдруг рывком подался вперёд, неожиданно ослепив меня сильным лучом фонарика.
Я поневоле отшатнулся. А он, вероятно довольный этим, сделал шаг назад, засмеялся.
Но мне горько об этом говорить — операция наша, к которой мы так долго и тщательно готовились, провалилась.
О ней вскоре знали все. Бородатый Круть радостным лаем созвал целую свору псов, которые беспрестанно сновали по монастырскому подворью. Сторож, заметив нас, ещё издали грозился дубинкой, и мы обходили его десятой дорогой. А путь на колокольню, как и раньше, преграждал нам большой рыжий замок.
Я уже потерял всякую надежду на успех и однажды, вернувшись домой как всегда ни с чем, снял подкову, сказав ей:
— Нет, неправда, что ты ключ от счастья. Ты не приносишь радости тому, кто нашёл тебя!.. — и кинул её на пол.
ИЛИ ПАН, ИЛИ ПРОПАЛ…
Но однажды нам повезло.
Только шмыгнули мы в ворота на монастырское подворье, глядь, а на колокольню дверцы открыты. Подкрались ближе — где-то внизу слышны голоса. А Круть наш настоящий смельчак. Мы ещё боязливо стоим на пороге и осматриваемся, а он по железным ступенькам уже бросился вверх.
Что нам оставалось делать? Мы с Лёнчиком за ним. Как говорит мой дедушка: или пан, или пропал — дважды не умирать. Если уж смелость, то на полную катушку.
Круть бежит впереди. Лёнчик — вторым, я — замыкающим.
Ступеньки крутые, вьются вверх вокруг железного столба, словно хмель.
Сделали мы несколько оборотов — уже снизу нас не видно, — и я шепчу Лёнчику:
— Победа! Победа!..
— Подожди ещё, до победы далеко, — отмахнулся он и бежит, бежит впереди.
Уже, кажется, сердце выпрыгивает из груди, сопим, будто кузнечные мехи, а всё ж поднимаемся вверх, вверх…