— Точно. Прежних арестовали, те там что-то много украли, вот новых и поставили, а прежних арестовали.

— А сбор у полицаев где?

— Вот здесь. — Захаров на карте указал развилку, примерно в паре километров — В шесть ноль-ноль завтра. Наши придурки поедут на Пашке — это шеф местной полиции.

— Понятно. — Миненко кивнул. — Какая машина у этого начальника гестапо? — "Жигули" третьей модели, красная, как пожарная машина.

— Да, такую машину ни с кем не спутаешь. — Миненко злорадно потер руки и вышел из дома, на ходу доставая мобильный телефон.

— Эй, Иван, ты тот телефон достал? А то… это, раньше времени устроишь салют.

— Все нормально. Тот самый. Что мне сейчас нужен.

Минут через пятнадцать он вернулся, улыбаясь своей обычной лучезарной улыбкой, он мне подмигнул, а когда Захаров вышел за хлебом на кухню, Миненко наклонившись к уху, рассказал:

— Коль этих полицаев никто не знает, то их завтра возьмут тихо, переоденутся и встанут на дорогу.

Я оценил изящество задуманного и просто показал ему большой палец. Не сговариваясь, мы решили не посвящать Захарова в этот план. Не то, что не доверяли ему, просто односельчане, пусть и подонки. А все равно жалко. Русский человек — жалостливый, лежачего бить не будет.

Так и русские женщины одинаково совали последнею краюху хлеба и кому-то из советских пленных, когда их гнали немцы, так и пленному немцу, когда тот шел в колонне под конвоем советского солдата.

Поэтому от греха подальше лучше при Захарове молчать, а то будет добрый дядька корить себя за смерть недоумков. То, что они не доживут до обеда, отчего-то я не сомневался ни секунду.

Был ли я готов к тому, что вот так просто Миненко решает чьи-то жизни, что мы точно также планируем убить массу незнакомых нам людей? Нисколько. Только внутри было возбуждение. Я старался его гасить. Только вот выпить много нельзя, а от никотина и в горле уже першит и глаза слезятся. Часов в одиннадцать вечера мы легли спать. Надо было вставать часа в три.