Оно началось чуть позже.

В музыке появился новый ритм — непокорный и неотразимый. Толпа начала двигаться по залу, словно ее мешали огромной ложкой — по часовой стрелке, загипнотизированная настойчивым ритмом барабанов, высоко поднимая ноги и с грохотом опуская их на вибрирующий пол. К этому движению было невозможно не присоединиться, и душой, и телом. Они двигались в такт реву гитар, громовым ударам барабанов, упругим басам неистового пианино, фразам, которые хриплым басом выкрикивала толстая девица на сцене:

Прокатись, прокатись!

Пусть трясутся чурбаны — раз, два, три!

Мы собьем ублюдков с ног,

Разотрем их в порошок!

Прокатись, прокатись, прокатись!

Граймс обнаружил, что громко распевает вместе со всеми. Павани тоже пел. Биллинхарст бормотал себе под нос без всякого энтузиазма.

Круг за кругом, и еще круг. Павани каким-то образом освободился от рубашки. Граймс взмок и был не прочь последовать его примеру, но в давке это не представлялось возможным. Однако он заметил, что многие женщины умудрялись раздеваться догола, проявляя чудеса ловкости.

И по суше, и по волнам мы покатимся свободно!

Нас ничто не остановит —

Нет, нет, нет!

На холмах и на равнинах мы в пыли оставим след!

Нас ничто не остановит —

Нет, нет, нет!

Круг за кругом, и еще круг.

Топ, шлеп, топ, шлеп!

Огни над головами мерцали в такт грохоту басов.

Пусть заткнутся чурбаны —

Это мы, это мы!

Шары должны катиться,

Мы созданы катиться!

Мы катимся сквозь вас!

Мы катимся сквозь вас!

— Я надеюсь кое-кого здесь поймать, — тяжело дыша, прошептал Биллинхарст, переходя на шепот.

— Вон тот вроде ничего, — предложил Граймс. У него явно открылось второе дыхание. — Немного потный, но здесь все такие.