Как мы с Пашкой готовились - это отдельная история, достойная монографии. Поэтому не о ней речь. Скажу только, что мой напарник окончательно утратил чувство меры и составил смету на сто тысяч драхм. Охрип с ним спорить и доказывать, что пошлют нас суровой тропой лечения от алчности с такими цифрами. Бесполезно.

Без четверти девять мы уже сидели на кожаном диване в приёмной. Пашка - с коричневым портфелем в руках, я - с чёрным. На нём красовался клетчатый пиджак со щегольскими заплатами на рукавах, на мне - похоронный сюртук. На нём - остроносые лакированные туфли, на мне - ботинки-бегемоты. Но тоже чистые.

«Сам» уже находился в кабинете. С семи утра, как сообщила по секрету Ксения, референт Антона Юрьича. Да, так звали нашего будущего заказчика. Викентий Иванович вёл себя на удивление фривольно: зубоскалил с Ксенией, щипал её за мягкие места, потягивал чаёк.

Что делал один за высокой тяжелой дверью большой человек Антон Юрьич, мы узнали в районе одиннадцати, когда от него неожиданно вышла делегация важных, японского вида граждан. Предполагать, что они просочились к нему через чёрный ход, было как-то неразумно, и мы сошлись на том, что все эти люди тоже имеют привычку рано вставать.

В два часа пополудни Ксения угостила нас вкусным пирогом из черники и стопкой бутербродов с красной икрой. Этим она, наверное, отвлекала наше внимание. Потому что едва я сделал пробный надкус, как мимо нас вихрем пронеслись очередные пиджачники с портфелями, скрылись за недоступной дверью и появились в следующий раз только около пяти, преодолевая обратный путь.

В шесть мы с Пашкой украдкой, но так, чтобы Ксения слышала, обсудили меню на ужин. В семь имели удовольствие его отведать, а в восемь Ксения торжественно поднялась со своего места и объявила наш номер программы.

Мы зашли в просторный кабинет, обставленный в стиле Петра Первого. За столом восседал мужчина, слегка тронутый сединой, спортивного телосложения и с цепкими, пронизывающими душу глазами. Его руки были спрятаны под столом и энергично шевелились - позже я узнал, что он никогда не расставался с чётками, служившими успокоителем нервов.