— Вот жалость-то, — проговорил Коля.

— Следует отметить хитрость старой бестии, закинувшей нас в самую гущу боя. Я знаю, это не случайность. Никогда не верь чертям, парнишка.

— А восстановить, ну, залечить тебя никак?..

— Теоретически возможно. Практически — не знаю. А вот тебя я вылечу, но потрачу много энергии и буду долго заряжаться.

— Вот ведь засада! — Солдат ударил кулаком по ладони.

— Хватит сокрушаться! — Голос знамени стал жесток. — Ты неплохой человек, только чересчур уж склонный к панике. A вот еще что ты должен обязательно выполнить: не передавай меня никому, тем более своему спутнику. У него рыло в пушку.

Постовой улыбнулся. Полковая реликвия и та сравнивала Палваныча с кабаном.

— Моя магия — это отдание долга вам, людям. Тысячи солдат отдавали мне честь. А сколько вас несло круглосуточный караул! За уважение нужно платить. А значит, и хранить меня должен не ворюга какой-нибудь. Вот так-то, рядовой Лавочкин…

— …Рядовой Лавочкин! — орал прапорщик Дубовых, хлеща парня по бледным щекам. — Подъем, Хейердалов сын!

Коля разлепил веки и ощутил себя лежащим в овраге. Над солдатом склонился сопящий Палваныч.

— Ох, е! — выдохнул прапорщик. — Ну, ты меня испугал, салага.

Дубовых поводил перед Колиным носом стрелой.

— Думал, тебя проткнуло. А она возьми да и выпади из тебя. Будто выдавило. Правда, в знамени дырка осталась… Но твоей кровищи вроде нету.

Парень взялся за бок. Внутри неприятно зудело.

— Вставай уже, — Палваныч отошел в сторону. — Нечего разлеживаться. Устроил себе санаторий-профилакторий, меня напугал.

— Сейчас, — прошептал солдат.

— Эй, молокосос! — прикрикнул прапорщик. — Это приказ. Подъем, твою дивизию!

Коля медленно поднялся на ноги. Скинул камзол, размотал знамя.

На боку краснел и пульсировал свежий маленький рубец.

Дубовых присвистнул: