Важно то, что родители насильно уволокли несчастную жертву к бабке («на-род-но-му-це-ли-те-лю»), и та в два счета вылечила его от «при-во-ро-та». Так-то. Соль повествования в том, что если «снять-с-гла-аэ», то тому «глазу» не поздоровится. Наверное, ни один офтальмолог с этим не поспорит. Да и как тут поспоришь — ведь у той «кино-и-немцы> сразу после «сняти-я-с-гла-аза» обозначилась опухоль головного мозга («ракета-земля-земля»). Впрочем, как несколько разочарованно сообщалось в финальном presto, ее успешно прооперировали. Но мощный жизнеутверждающий аккорд все-таки подвел итог композиции: парнишка, «вы-ле-чен-ный-от-с-гла-аза», ту женщину, разумеется, бросил. Скучно… Интересно, почему он все-таки приходит в это кафе?

А приходил он сюда потому, что чувствовал: тут должно, наконец, что-то случиться. В этом городе с ним уже давно ничего не происходило. От нечего делать (слушать барышню за соседним столиком ему надоело — она явно увлеклась, ей надо было подняться и увести своего уже готовенького кавалера сразу после рассказа о привороте) он развернул цветной бульварный листок, который, заходя в кафе, мимоходом выдернул из полотняной газетницы. Антимонах не читал газет, не слушал радио, не смотрел телевизор — это вызывало у него смертельную тоску. Ему понравилась газетница — он мог бы постоять возле нее, погладить, помусолить краешек, но в подземелье эти жесты казались ему непристойными. И он лишь выдернул из газетницы первое, что под руку подвернулось. Теперь он развернул газетку и принялся рассматривать картинки. Иллюстрации были преимущественно цветные, плохого качества. Краска размазалась но странице, буквы плыли, шрифт прыгал. Антимонах просмотрел подписи под картинками и перешел к заголовкам. Заголовки оказались разлогими и подробными: «На момент изнасилования девственница была пьяна от водки», «Топор, зарубивший семью дровосека, был найден в колодце и обезврежен», «Когда я взмывала над космодромом, генсекс махал мне рукой в непристойном жесте».