Агроном удивленно покачал головой:

— Какая экспрессия!

Пендальф улыбчиво покивал головой:

— Ага… Мастер перевоплощения. Чертовски талантлив.

Глубоко законспирированному таланту в эту ночь не спалось — периодически мешали приступы икоты, да не давали покоя мысли о судьбе родины. Голый ворочался с боку на бок и бормотал себе под нос:

— Все! Сейчас спою. Зайка! Зайка моя! Блин! Не идет без фанеры.

Он присел, оглядываясь в ночной темноте, — рядом сопели в четыре дырки его спутники-карапузы. Стараясь не шуметь, он двинулся подальше от спящих, рассуждая на ходу:

— А может, чего-нибудь из прозы? Точно, — он подобрался к мелкой речушке протекавшей поблизости. — Шекспир. Исполняется впервые. Мной!

Наклонившись к воде, Шмыга почесал затылок, придал лицу осмысленное выражение, откашлялся и начал тонким голоском:

— Что ж не идешь ложиться ты, мой друг? То-бы горылки двух стаканив мало?

И тут же продолжил, скривив другую рожицу и забасив:

— Молилась ли ты на ночь, Дездемона? Я что-то с двух стаканов не пойму… Откуда этот блеск лица? Обратно сало тайно жрала?

Снова вернувшись к «светлому образу», он принялся отвечать на вопросы:

— Да. Да. Молилась. Где-то в полвосьмого. И час назад… обратно салом задуплилась. Дуплиться салом… Это важно!

Отступив на шаг назад. Голый снова с напускной решимостью заявил:

— Вот это зря. Вот это не поможет. Я все уже решил. Тебе пришел конец.

По правде говоря, женская роль удавалась ему куда лучше:

— Ты шо, мне сала пожалел? Но отчего же? Гы не смотри, что я с лица не очень. Зато внутре я — лучший кандидат!

Напустив в сцену трагизма, Голый принял картинную позу и стал яростно выкрикивать обвинения:

— Платок! Родное сердце, где платок мой?

— Який такий платок? — удивлялась баба.

А дальше начинался «полный МХАТ» с заламыванием рук, пафосом и истерикой на сцене: