Народ вокруг обрадовался, зашумел.

— Гаси, гаси его, старого!

— Убей изверга!

— Экспроприация экспроприаторов! — крикнул Спартак.

— Это ты чего? — спросил Олег.

— А это он его сейчас убьет, а цепь себе заберет.

Зал находился в предвкушении справедливости.

Но что-то было явно не так. Изуверы-зрители начали переглядываться, постепенно замолкать, и в наступившей тишине вдруг раздался жалобный стон. Дед сидел в своем углу ринга, раскачивался из стороны в сторону и заводил какую-то невероятно грустную, прощальную мелодию. Еле слышная вначале, она набирала силу.

Ой ты гой-еси, мухобой-трава, Разрослася ты, нету моченьки, А срубить тебя нету молодца, Нету молодца в чистом полюшке, Увела его тяжкая долюшка. Дева плачет по нему, убивается, Дева писаная раскрасавица, Третья ночь уже как не спит она. Ой ты гой-еси, мухобой-трава. Что не спится тебе, красна девица? Аль забота изъела душеньку? Али думаешь думу черную? Али стон из-за моря слышится? Али съела чего-нибудь не то? Говорит она таковы слова: «Оттого я сижу и кручинюся, Что нашло на меня горе-горюшко. Извела я того добра молодца, Нету больше его в чистом полюшке. Я его, змея подколодная, Продала на чужие игрища, И пришли за ним чуды-юдища, Чуды-юдища очень страшные, И забрали его от меня совсем. Где же я теперь, горемычная, Отыщу еще добра молодца,