Естественно, опять никто не поверил, что все было подстроено. Лопнувшая подпруга казалась не подрезанной, а перетертой, поэтому на орехи досталось старшему и дежурному конюхам, обоих выгнали, на этом дело и закончилось.

Но я-то точно знаю, что это было второе покушение на мою жизнь. Если бы я села так, как обычно садятся на женское седло, летела бы я долго и с неизвестными последствиями.

Естественно, прогулки верхом для меня на этом закончились. Меня вообще за ограду дворца никуда не выпускали, даже с конвоем. Шансы незаметно покинуть Пракию свелись к абсолютному нулю. Сумку с едой пришлось выбросить, фрукты и хлеб испортились. А я потихоньку начала впадать в панику, пытаясь сообразить, откуда будет нанесен следующий удар. Я ела только то, что при мне подавали из общего, так сказать, котла. Вечером перетряхивала постель, лично проверяла окна и наличие охраны. С утра просматривала одежду на предмет отравленных шпилек. Фрукты проверяла на цельность и тщательно мыла горячей водой, чего за собой вообще никогда не замечала, раньше я даже с базара умудрялась есть немытые, объясняя тем, что с пестицидами полезней.

Даже тогда, когда мне вместо фруктов принесли еще теплые булочки, сводящие с ума своим ароматом, я, безумно любя горячую выпечку, скрепя сердце, покрошила их за окно.

Завершив обычные утренние водные процедуры, я подошла к окну, чтобы пустить в комнату немного свежего воздуха. За стеклом — о ужас! — валялись недвижимые тушки серых городских голубей. Я не из кисейных барышень, которые кричат по причине и без причины, я не кричала ни при виде змеи у кровати, ни на испуганной мчащейся лошади. Но тут я заорала, дико заорала. Не от страха, а оттого, что птичек жалко! Кто имеет право безнаказанно творить здесь такое?

Перечисляя по дороге все известные мне крепкие выражения не литературного русского языка, я помчалась в королевские покои.