Под кустом лежал матерый волк с серой в рыжих подпалинах шерстью и со шрамом, пересекающим лоб прямо посередине, от темени до межбровья, и казалось, что глаза красны не от свирепости, горевшей в них, а от крови, до сих пор стекающей в глаза из старой раны. Они неотрывно смотрели на жеребца, и чем ближе тот подходил, тем ярче они горели и тем сильнее напрягались мышцы подобравшегося тела хищника. Когда расстояние между жертвой и волком сократилось до трех прыжков, он медленно и беззвучно оторвал брюхо от земли, подался корпусом чуть назад, перенося вес на задние лапы, и, покрепче вцепившись когтями в податливый дерн, оттолкнулся и полетел к жеребцу. Конь вскинул голову, почувствовав опасность, но еще не заметив ее, и как бы нарочно подставил хищнику шею. Волчьи зубы впились в серое яблоко, под которым билась толстая жила, прорвали тугую шкуру – и мягко вошли в трепещущее, сочное, теплое мясо и перерезали яремную жилу. Глотая солоноватую кровь, волк вгрызался все глубже, и запах и вкус ее одурманили его, напрочь отшибли слух, как бы не существовали для хищника ни предсмертное ржание жеребца, бьющегося в судорогах, ни лай собак, захлебистый и надрывный, в котором ненависть боролась со страхом, ни крики людей, тоже надрывные, но визгливые и прерывистые, в которых было больше удивления и возмущения, чем боязни.

Вдруг что-то ударило в левую волчью лопатку, и острая боль как бы ввертелась в тело. Боль была настолько сильной, что хищник поперхнулся кровью и оторвался от шеи жеребца, который лежал на боку и все еще перебирал задними ногами, выбив в земле длинные продолговатые лунки. Волк вскинул голову, оскалил зубы и блымнул красными глазами, отыскивая обидчика. К нему бежали две крупные лохматые собаки и шестеро мальчишек, а седьмой стоял на месте, натягивал тетиву лука. И еще волк увидел краем глаза гусиное оперение на стержне стрелы, которая торчала в его теле и из которой словно бы втекала жгучая боль в левое плечо.