Они шли не торопясь, но быстро, отмеряя землю длинными, не знающими устали шагами.

— Здесь долгие зимы, — опять повторил Каредек.

— Да, длинные, — ответил второй.

— Ревматизм, говорят, неприятная болезнь, — сказал шериф.

— Мне еще рано о нем думать.

— Не уверен. Тебе около сорока.

— Да?

— Да. Ты лет на десять старше меня.

— Тебе только тридцать?

— Точно.

— Мне двадцать пять, — сказал Райннон.

Шериф чуть не остановился, но потом продолжил путь. Он так нахмурился, что казался раздраженным, либо он глубоко задумался.

— Тебе двадцать пять, — сказал он.

Райннон ничего не ответил, его мысли витали где-то вдалеке.

— Ты живешь хорошо, — сказал шериф.

— Ну, здесь долгие зимы, — сказал Райннон.

Остаток пути до пещеры они прошагали в молчании.

— Как ты проходишь через горы? — спросил шериф.

— Я тебе покажу. Как-нибудь возьму с собой.

— Лучше не надо, — сказал Каредек. — Знаешь, как это бывает. Никогда нельзя знать наверняка. Все может случиться. Лучше пусть это будет твоим секретом.

— Я тебе расскажу, когда захочешь, — сказал Райннон. — У меня нет от тебя секретов, Оуэн. Моя душа открыта для тебя так же, как ладонь руки.

Но шериф хмуро пробормотал:

— Ничья душа не открыта. Мои отец и мать не понимали меня; я не понимал их. Никто не в состоянии понять другого. Любые друзья — все равно, что горы в Неваде.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил преступник.

— Горы в Неваде выглядят всегда так, будто стоят у тебя на заднем дворе. Но прежде, чем ты доедешь до ручья, который видишь на склоне одной из них, ты проедешь пятьдесят миль и умрешь от жажды. Я хочу сказать, что и с людьми точно так же. Думаешь, что понимаешь их, а на самом деле ничего о них не знаешь.