— Что за чушь! — вполголоса заметил офицер.

Он отпил из горлышка плоской фляжки терпкой браги из молодого зерна, потом неохотно вернул фляжку Прюитту.

— Вы не знаете Поттса, — сказал надсмотрщик.

Офицер пожал плечами и презрительно ухмыльнулся.

Поттс между тем так увлекся, что уже не обращал внимания на каторжников, которые его не слушали и лишь ждали момента, когда можно будет передохнуть.

— Ребята, мне нужно от вас только одно — чтобы вы забыли, почему вы здесь оказались. Вы должны как следует поворачиваться, а я — обрабатывать свою землю. Я собираюсь к вам относиться по-человечески. У вас будет хорошая пища, табак и куда больше свободы, чем было до сих пор, когда это продажное государство решило вас арестовать.

Заключенные молчали. Реакции никакой. Поттс умолк. Его слова еще найдут дорогу к сердцам каторжников — и это все, чего он хочет. Он сделал неопределенный жест и, повернувшись, направился к развалюхе. Кивнув Прюитту, он сказал:

— Хорошо.

4

Приближалась ночь. Комната, которую Поттс называл своей конторой, была завалена одеждой, документами, съестными припасами, ящиками, тюками, образчиками хлопка. Она напоминала скорее корабельный трюм. Керосиновые лампы отбрасывали желтый неровный свет.

Поттс сидел в вертящемся кресле за большим бюро, забитым бумагами. Несмотря на то что наступили сумерки, жара не спадала и обветренная кожа хозяина была красной и блестящей от пота. Борода его, жесткая и седая, топорщилась, как свиная щетина. Кружились мухи, привлеченные светом ламп и съестными припасами. Когда они близко пролетали, Поттс прихлопывал их короткими ударами. Он с увлечением читал журнал. В углу комнаты Прюитт разбирал тюки бумаг.

— Он пьёт по-черному, этот начальник конвоя, — пробормотал он, — я, кажется, сроду не видал такого пьяницы. Должно быть, его что-то грызет изнутри!