— Не смеши меня, Жора, — отозвался Остерман. Каждая его реплика звучала в перерывах между гребками, и оттого получалась отрывистой. — Где ты видел паспорт… за пятнадцать рублей? Пока не подмажешь… пару человек в канцелярии, тебя и близко не подпустят…

— Ну и подмажь! Им тоже надо детей кормить.

— А у меня — не дети? Я же умею считать! Пятерка туда, пятерка сюда — выходит в два раза дороже… А нас тут пять человек… Ты считаешь? Тогда сосчитай еще налоги! Да-да, я не шучу!.. Они сдирают с каждого выездного недоимку за три года вперед!

— И сколько у тебя вышло на круг?

— Ты будешь смеяться. Я в жизни не видел столько денег, сколько отдал этому агенту, чтоб его разорвало. И все впустую, вот что обидно!

— Ничего! Деньги — просто фантики! Руки у тебя есть, голова на плечах, заработаешь! — сказал Жора. — Правым табань!

Подчиняясь команде, Кирилл стал грести в другую сторону и оглянулся. В первый момент ему показалось, что он ослеп — перед глазами стояла непроницаемая чернота. Оказалось, это был борт парохода. Черный, необычайно высокий. Ему пришлось задрать голову, чтобы увидеть в вышине цепочку тусклых пятен иллюминаторов.

— Ну, и где твой трап? — Жора встал во весь рост и крикнул, сложив ладони рупором: — Эй! Мастер!

— Сказали, трап на правой стороне. — Остерман бросил весло и привстал, хватаясь за борт баркаса. — А где тут право, где лево, откуда мне знать? Я слесарь, а не моряк.

Здесь, у парохода, качка ощущалась сильнее, и баркас то взлетал вверх, то проваливался так, что женщины взвизгивали.

Кирилл выставил весло, упираясь в борт. Что-то мокрое хлестнуло его по щеке. Заслоняясь рукой, он перехватил какую-то веревку, свисавшую сверху.