Раймс не юнец, он наверняка бывал в передрягах. Его совет верный: «Никому ничего не рассказывайте. Скажите, что у вас были нелады с законом, и пусть довольствуются этим. Людям свойственно любопытство. Но будь на вашем месте, я не сказал бы о себе ничего никому… Совсем ничего».

Он поднимался вчера вместе с Раймсом по ступеням частично естественной, а частично вырубленной вручную лестнице на самый верх, туда, где на склоне горы уложены сигнальные зеркальца.

Поросшая кедровником и полынью долина внизу казалась плоской. За ней расположились низкие неровные холмы, рассеченные каньонами.

— Там можно выйти на пятьдесят троп, — пояснил Раймс, — и большинство из них никуда не ведет, а только петляет.

Джонас посмотрел на свои ладони. Что натворили его руки? Кого-то убили? Почему его кто-то преследует? Или его руки делали что-то хорошее? Что они умеют? Может быть, это руки врача, адвоката, рабочего, ковбоя? Единственное, что очевидно, это — сильные руки.

Он прикрыл глаза. Он может никогда не узнать, кто он. Его может убить первый встречный. А если его заставят драться, как он поступит? Что же он за человек? Как все же выяснить, кто он такой? Удар по голове начисто стер записи с грифельной доски памяти. Но почему не начать жизнь заново? А если память восстановит всю картину его бед? Как двигаться вперед, если он не знает куда? Его враги могут быть повсюду. Нет. В первую очередь надо вспомнить, кто он такой.

Он натянул сапоги, встал и потопал на месте. Проверил в кобуре револьвер и потянулся за шляпой.

— Ну-с, — промолвил Раймс, откидывая одеяло, — вы не ковбой. Ковбой сперва надевает шляпу. Поднимитесь, если не возражаете, наверх, да взгляните, не видно ли кого. Я приготовлю завтрак.

Солнце стояло уже высоко. Оглядев долину, Джонас обнаружил движущееся маленькое облачко пыли. Оно приближалось.

Поднялся взглянуть и Раймс.

— Через час они будут здесь, — сказал он. — Давайте поедим.