— Меня зовут Барби-Энн. А это мой отец, Генри Розитер. — Она кивнула в сторону главы стола.

У него сохранилась осанка некогда крупного мужчины, а кисти и запястья человека, который, по-видимому, когда-то обладал недюжинной силой. Теперь же это был старый, седой человек с усами, как у моржа, и слишком длинными белыми волосами. Его глаза смотрели невидящим взглядом, однако я откуда-то знал его тоже.

Я поздоровался и представился, и его голова качнулась в ответ. Он перевел незрячий взгляд в мою сторону, но настолько точно, что я почувствовал некоторое беспокойство.

— Кто это сказал? — хрипло спросил он. — Кто говорил?

— Это новый работник, отец. Он только что приехал вместе с ребятами.

— Мы немного повздорили с Бэлчем и Сэддлером, — объяснил Хинг. — Он принял нашу сторону.

О, он знал! Он все знал, однако оказался настолько проницательным, чтобы не задавать больше вопросов… по крайней мере насчет меня.

— Нам понадобится работник. Ты готов воевать, сынок?

— Я родился готовым, — ответил я, — хотя мирно разъезжаю, пока меня не трогают.

— Если хочешь, можешь ехать, — заметил Розитер. —Направишься на запад или север — проедешь спокойно. На юг или восток — у тебя мало шансов пробиться… очень мало.

Медленно, немного небрежным тоном Хинг объяснил, что произошло при встрече с Бэлчем и Сэддлером, изобразив довольно скупую, но не оставлявшую ни в ком сомнений картину случившегося.

Барби-Энн ела молча. Раза два она взглянула на меня с беспокойством, но не более того. Никто особенно не разговаривал, поскольку у обитателей ранчо не в обычае болтать за ужином. Прием пищи — серьезное занятие, и мы придерживались этой заповеди. Однако у меня дома разговаривали. Папа, образованный человек, питал к этому слабость, да ему и было что сказать, и все мы любили поговорить. Мы часто беседовали, но только между собой.

Загрузив желудки пирогом, ковбои принялись за кофе. Розитер перевел свои незрячие глаза на Хинга.