— Держись от нее подальше, друг, — добавил он. — Эти трое в салуне вроде как присматривают за ней и, похоже, доставят кучу неприятностей тому, кто попробует вмешаться в их дела.

— Я дал ей слово,

— Это твои похороны, не мои.

— Может, и так, — мрачно ответил я. — Обычно я не ищу приключений. Мы, Сэкетты, народ миролюбивый.

Харди вдруг как-то странно хмыкнул.

— Ты сказал Сэкетт? Тебя зовут Сэкетт?

— Ну да. Тебе знакомо наше имя?

Он отвернулся.

— Уезжай. Уезжай, пока жив.

И быстро направился прочь, но, сделав пару шагов, остановился.

— Она знает, как тебя зовут? Ты говорил ей?

— Нет… Нет, не говорил.

— Конечно нет… конечно.

Харди смотрел на меня, но я не видел выражения его глаз. Света хватало, только чтобы разглядеть лицо, скрытое широкополой шляпой.

— Послушай моего совета и не говори ей своего имени, пока не доберетесь до Лос-Анджелеса. Если вообще доберетесь.

Он ушел, оставив меня озадаченным и одновременно убежденным, что уезжать следует сейчас же.

Заглянув в окошко салуна, я увидел, что люди у бара продолжали пить и переговариваться между собой. Черноглазой девушки не было видно.

В отеле было только четыре отдельные комнаты: одну занимал я, а во второй поселилась Робизо. Я скользнул к черному ходу, подобрался к ее комнате и еле слышно постучал.

Изнутри послышался быстрый шорох одежды и какой-то звук, напоминающий взводимый курок револьвера. Затем женский голос произнес:

— Я вооружена. Уходите прочь.

— Мэм, — прошептал я, — если хотите попасть в Лос-Анджелес, открывайте дверь, и побыстрее.

Она чуть приоткрыла дверь. Револьвер, показавшийся в щелке, был не какой-нибудь там дамской штучкой, а настоящим кольтом 44-го калибра.

— Если хотите ехать со мной, одевайтесь, мэм. Времени у нас только двадцать минут.

Надо отдать ей должное: безо всяких ахов и охов она опустила дуло револьвера и ответила: