Этот листок бумаги взволновал меня. Сухие, не совсем четкие формулировки отступили на задний план. Я видел только одно слово: Париж.

Париж!

Для большинства американских солдат в Европе Париж был олицетворением конца войны. Будущее освобождение Польши, Греции, Норвегии, Бельгии, Югославии? Нацистские концлагеря? Преступления фашизма? Все это, конечно, связано с войной, но главной мечтой оставался Париж! Париж, где все разрешалось. Париж в глазах нового поколения был под влиянием рассказов отцов блистательной легендой!

И вот я очутился в распоряжении капитана Фридмена.

— Как мы туда доберемся, одному Богу известно, — сказал он. — Паттон, говорят, находится уже в двадцати километрах от города. Справа и слева — абсолютно никого…

Фридмен криво усмехнулся. Когда мы были одни, то разговаривали по-немецки: бывший венгерский журналист и эмигрировавший из Праги художник родились в старой Австро-Венгрии.

— А если Париж отрежут? — спросил я. — Наш танковый клин растянулся в длину на сто пятьдесят километров, а ширина его — менее пяти километров. Немцы будут дураками, если не перережут его.

— Паттона пуля не берет, — съязвил Фридмен.

Он ненавидел Паттона с тех пор, как тот однажды на пресс-конференции высмеял каких-то опереточных офицеров. Это замечание Фридмен, видимо, не без основания принял на свой счет: ни один свой мундир он не получал с интендантского склада, а шил у самого модного портного Вашингтона.

— Вы знаете Париж? Конечно, иначе Шонесси не предложил бы мне вас. Между прочим, вы должны рассказать, откуда вы знаете Шонесси?

— Шонесси! Снова Шонесси!

Мне сразу стало как-то не по себе от сознания, что возможностью попасть в Париж я обязан этому ирландцу из Чикаго.