— Я ищу капитана Кейвину, — сказал я.

— Кейвину? Однако, и потешный же у вас начальник, — произнес Шонесси. — Я лично никак не пойму, почему мы вообще взяли его с собой? Французского языка он не знает, по крайней мере разговорного, спиртное переносит плохо. Не так ли?

Последние слова были адресованы темноволосой девушке за соседним столом, которая что-то перебирала на своих коленях. Маленькая Мину, так ее звали, повернулась к нам с забавной беспомощностью, и я увидел, что это «что-то» на ее коленях было головой капитана Кейвины, который валялся под столом, обхватив ноги девушки.

— Можете идти, сержант, — пробормотал Кейвина. — Сегодня никаких приказаний не будет. Завтра мы освободим Париж, а на сегодня с нас хватит. Если будет дождь, освобождение состоится в зале, не правда ли, Мину? Сегодня же мы освободим маленькую Мину…

Никаких приказаний в этой обстановке нельзя было и ожидать, но нужно было устроить куда-то на ночлег двадцать водителей и техников и договориться о связи с офицерами, которые были распределены по отелям Рамбуйе и досрочно праздновали освобождение Парижа. Мы, разумеется, и не подозревали, что как раз в это время в Нью-Йорке ходили газеты с жирно набранными заголовками: «Третья армия Паттона в Париже!» Газеты на весь мир раструбили об освобождении Парижа, и этой информации они были обязаны вдрызг пьяному корреспонденту, который здесь, в Рамбуйе, в этом самом отеле, шатаясь, подошел к телефону и, дабы опередить своих коллег, передал в Нью-Йорк заведомо ложные сведения.

Я старался сдержать себя перед Шонесси: он ведь не был нашим начальником. Ответственность за все ложилась на этого размазню, что валялся сейчас под столом в луже вина и обнимал колени мадемуазель Мину. Я направился к выходу.

— Вы, вероятно, сердитесь на нас, сержант? — остановил меня нетвердый голос Шонесси.

Он привстал. Рыжеволосая красотка облегченно вздохнула. Она сочла себя свободной и хотела незаметно ускользнуть к своей маме. Однако радость ее была преждевременной: Шонесси грубо обнял ее. Девушка взвизгнула, но это нисколько не обеспокоило майора. Рука, которой он крепко держал свою пленницу, казалось, не принадлежала ему.