Немцы с удовольствием отведали американских сигарет.

— Наши ужасно дерут в горле, — произнес бортрадист с сотрясением мозга. Это были первые слова, сказанные им в плену.

К десяти часам мы вернулись в город, твердо решив проспать до самого обеда. Мы всегда радовались тем немногим свободным часам, которые нам удавалось выкроить из служебного времени, подобно тому, как торговый агент, возвращаясь из очередной командировки, радуется нескольким долларам, оставшимся в его кармане.

Однако поспать в то утро мне не удалось. Перед воротами мрачного дома, в котором нас расквартировали, я увидел джип. Капрал Коулмен, сотрудник радиостанции, проверял акселератор. Джерри, еще в пижаме, высунувшись из окна, кричал капралу:

— Они уже здесь!

— Залезай, — сказал мне Коулмен. — Живым или мертвым ты должен быть у майора в десять пятнадцать.

Бинго злорадно ухмыльнулся, зевнул и вкатил мотоцикл во двор.

— Что касается меня, то я иду спать, — бросил он на ходу. — Поцелуй за меня майора в…

Коулмен был зол и за всю дорогу не вымолвил ни слова. Его раздражал не только немецкий язык Бинго, а вообще все иностранное. Он не ходил смотреть даже британские фильмы, утверждая, что не понимает их без американских титров. Его открытая антипатия к нам — иностранцам, служащим в американской армии, — проявилась еще в период нашего обучения в Северной Каролине. Теперь же, во Франции, она переросла в жгучую ненависть, так как капрал не мог смириться с тем, что несколько дружески произнесенных французских слов давали нам право на большее гостеприимство, чем его якобы безотказные «Сезам, откройся!» — пакет жевательной резинки, удар прикладом винтовки, «Пойдем спать со мной», — которые он обычно применял в своей практике. Резиденция майора размещалась на первом этаже современного, выстроенного из белого песчаника здания люксембургского радио.