Потом Мартина пела одна. Остальные подпевали только припев. И тут как будто черт дернул меня, и я предложил:

— Давайте споем Карманьолу!

Наши ребята не имели понятия о ней. Француженки смущенно переглянулись.

Прекрасные брови Мартины поползли вверх. Я запел. Несколько молодых голосов поддержали меня. Потом запели и остальные, сначала смущенно и нерешительно, затем торопливо и правильно. В конце концов, ведь это предложил американец.

Мартина прислонилась ко мне и положила свою руку на мою:

— Знаете ли вы, что они поют?

— Да, — ответил я. — Я думаю о том, что сейчас происходит в сорока пяти километрах отсюда.

— Какое совпадение, — сказала баронесса в военной форме. — Я тоже думаю об этом. Но вы американец, вы не понимаете, как это волнует нас. Немцы? С ними покончено. Но подумайте о сотнях тысяч людей, которых вы так любезно вооружили своими автоматами и карабинами. Вы уйдете отсюда, а как нам отобрать все это оружие?

Пение продолжалось. Женщина в дверях укачивала ребенка и подпевала. Вдруг она отошла в сторону. Песня оборвалась. В дверях стоял Шонесси, из-за его спины выглядывал Коулмен. Прядь волос свисала на лоб Шонесси, воротник френча был расстегнут.

— Прекрасно, — сказал он сдавленным голосом. — Прекрасно, сержант. Хорошая идея — спеть эту песню! И как раз в нужный момент.

Он облизнул губы. Его глаза искали что-нибудь выпить.

И тут он увидел Мартину. Взяв наполовину наполненный стакан с вином, Шонесси торжественно произнес:

— Да здравствует Франция!

«Бернкастельский доктор»

Итак, 6 октября 1944 года я сидел на первом этаже люксембургской радиостанции в парадной канцелярии напротив майора Патрика Шонесси, на отворотах френча которого красовались скрещенные винтовки американской пехоты, хотя, вероятно, майор ни разу не заглядывал в эти винтовки.