Так и сделали. А знамя оторвали от древка, которое разломали на кусочки, и так запрятали в лесу, чтобы фашисты не смогли их найти; не здесь, вблизи поляны, а за многие километры от нее запрятали.

Само полотнище знамени даже не рассматривали: вот-вот спохватятся те вояки, и тогда тут такое начнется!

Полотнище знамени Тименко, сложив в узкую полосу, обернул вокруг живота, спрятал под простенькими мужицкими рубахой и пиджаком. Нет, он и не помышлял себе присвоить общую славу, знамя взял исключительно потому, что, попадись с ним здесь, на захваченной врагами земле, немедленная и мучительная смерть обеспечена; а он — командир, он обязан самое тяжкое брать на себя.

Отошли от поляны километра на два или три — сзади вспыхнула пальба. Она гремела, ярилась, а восемь моряков все шли и шли, стремясь как можно дальше уйти от нее. Впереди, палкой прощупывая тропинку (не заминирована ли?), — Тименко…

Теперь Мухин уже не замечал, что у Тименко не по росту большой размер ботинок, а лицо округлое, как шанежка. Человек как человек, даже симпатичный.

Этими своими мыслями Василий Васильевич поспешил поделиться с комиссаром. Тот, как обычно, терпеливо выслушал его откровения и спросил неожидаемое:

— Между прочим, не знаешь, как они потом, с фашистским знаменем, шли? Что на их долю выпало?

— У кого ни спрашивал, все отвечают: дескать, из Тименко только и выжали, что нормально.

— Нормально… К твоему сведению: через линию фронта их из восьми перешло только трое… А сказали тебе, что уже на нашей территории Петр Лукич то проклятое знамя немедленно передал одному из матросов? Тяжело раненному. Жить которому оставались считанные часы. Тот матрос и вручил эту тряпку нашему командованию, его для истории и запечатлел фотограф.

Выложил это комиссар и ушел, оставив комдива один на один со своими мыслями, размышлениями о жизни вообще и о сложности человеческой души, о том, что каждый человек — задача с невероятным множеством неизвестных.