А еще через два дня Мухин вызвал, командира базы и спросил будто между прочим:

— Помнится, у Тименко вышел срок носки кителя и брюк. Надеюсь, выдали ему новые?

— Такому разве не выдашь? Он же почти кричал: «Я — человек казенный, мне положено!»

В душе Мухина зародилось даже что-то похожее на одобрение настойчивости Тименко. Дескать, только так и надо на вас, снабженцев, наступать, если вы нормального слова не понимаете!

Командир базы не разгадал настроения комдива, он продолжил и вовсе с неподдельным возмущением:

— Самое обидное — только получил те китель и брюки, немедленно упаковал их и оформил посылочкой. Куда, спрашивается, пошло казенное имущество, в котором у нас такая острая нужда?

Командир базы говорил еще что-то, но Мухин уже не слушал его: он точно знал, куда и кому Петр Лукич адресовал посылку; Тименко и свой денежный аттестат выправил на тот же адрес — семье того самого матроса, который умер, вручив нашему командованию знамя фашистской части; у того осталось сиротами трое детей, старшему едва исполнилось пять лет.

Командиру базы Мухин ничего этого не сказал. Только кивнул, разрешая уйти.

Пошло по Волге сало, затянуло почти всю ее — корабли Волжской флотилии из-под Сталинграда ушли на зимовку в затоны. Чтобы по-настоящему заделать многие пробоины, получить и обучить пополнение, освоить новую боевую технику.

До первых чисел апреля 1943 года находились в затонах. Месяцы вне боев промелькнули; значит, было время для боевой подготовки, бурных комсомольских собраний, смотров художественной самодеятельности и просто разговоров около распахнутой дверцы печурки, в которой резвилось сейчас безобидное, такое ласкающее пламя. Не раз случалось за эти месяцы, что Мухин сидел рядом с Тименко, вел с ним самые обыкновенные разговоры. Не командир дивизиона, а просто человек вел.