— Папины! Они же у него по-московски ходят, а Лондон от Москвы отстаёт летом на два часа, а зимой на три.

Смутившись, я забормотал, что, мол, сейчас я уйду и пусть он себе дальше спит на здоровье. И убедился, что у моего нового знакомого очень покладистый характер.

— Ерунда, не расстраивайся. Я бы тоже на твоём месте сразу не сообразил. Погоди, я умоюсь, чаю выпьем и пойдём вниз. Ты пока книжки мои посмотри, если хочешь.

Книжек у него было хоть и не столько, сколько у Леньки, но тоже порядочно, целая трёхэтажная полка. И больше половины — на английском. Я полистал одну, но ничего толком не понял, кроме того, что английский мне ещё долбить и долбить.

— Ты сам их читаешь или тебе папа читает? — спросил я Вовку.

— Сам. Папа ещё в третьем классе начал мне задавать порции для самостоятельного чтения. Сначала по полстраницы, потом по целой, потом по две. Я и привык постепенно, уже почти и словарь не трогаю.

— Здорово! И ты все это прочёл?

— Не-ет, что ты! Это папа мне, как говорит, впрок покупает. Но, в общем, я стараюсь так делать: день на русском читаю, день на английском.

— У тебя, наверное, по английскому круглые пятёрки.

— У нашей Нины Петровны получишь круглые пятёрки, держи карман шире! Сам увидишь.

— Но ведь ты уже книжки читаешь.

— Ей не книжки, а грамматика нужна.

— А вообще отличников у вас много?

— Нас и всего-то в классе восемнадцать человек. Тут тебе не Москва. Самый большой всегда — первый класс.

— Значит, каждый класс — единственный?

— Ну да.

Удивительная школа, подумал я. У нас, в моей московской школе, пятых, как и всех остальных, классов было — «А», «Б» и «В».