В общем, я очень удивился, когда бортпроводница объявила по радио, что лететь нам немногим дольше трёх часов.

Внутри наш самолёт, как мне показалось, ничем особенным не отличался от того, который доставил нас в Крым, хотя на сей раз это был «ИЛ-62». Кресла те же, мягкие, с откидывающимися спинками, голубые пилотки и костюмчики на девушках-бортпроводницах те же. Зато пассажиры были совсем иные. По-русски говорили всего несколько человек, остальные по-английски или на каких-то других иностранных языках.

Живых иностранцев так близко я видел впервые и побаивался очень уж настырно их разглядывать. Да и пока нечего особенно было разглядывать. Может, там, у себя, они держатся как-то иначе, но те иностранцы, что вместе с нами ждали посадки в аэропорту Шереметьево, ничем существенно не отличались от моего папы — почти все они были мужчины, потому я и сравниваю с папой. Правда, у некоторых из них я заметил кольца с камнями, у нас такие носят только женщины. Двое курили сигары, но сигары в красивых ящичках я видел и в наших магазинах. Так что первое столкновение с заграницей меня несколько разочаровало. Если бы не кольца, я бы, пожалуй, затруднился описать Леньке своих попутчиков.

Мне очень хотелось заговорить с кем-нибудь из них, попробовать свой английский, но я так и не решился, лишь напряжённо вслушивался в то, о чём англичане говорили между собой. И понимал, честно говоря, с пятого на десятое. А ведь считалось, что в своём классе я по английскому языку принадлежу к лучшим ученикам.

Когда мы поднялись на положенную нам высоту и нам разрешили отстегнуть привязные ремни и курить, бортпроводница принесла маме, папе и мне — мы все трое сидели рядом — пластмассовые подносики с разной вкусной едой, а мне ещё и лимонад. Папа вяло поковырял вилкой самолётный ужин, покосился на меня и сказал маме: