Политрук Бельков убежал в окопы, и Валентин, видя, что на НП он остался один – телефонист был убит и присыпан землей, – схватил гранату и бутылку с горючкой и тоже побежал навстречу танкам. «Теперь уже все равно!» Он не слышал и не видел, как сзади подъехали и развернулись два наших орудия, как они подожгли еще два танка. В бешеном исступлении, задохнувшись, он подбежал метров на двадцать к ближайшему танку. Метнул гранату – не попал, бутылку – на танке загорелось, но слабо, и мощная машина, вертясь по оси, сбила пламя. Вольхин стрелял в нее из пистолета, стоя во весь рост, не думая, что его могут убить, пока не упал – кто-то столкнул его на землю.

– Ты что, командир, – это был политрук Бельков. – Я вижу – ты на подвиг идешь, думаю – надо остановить, пока живой! Смотри: наши орудия!

Страшно болела голова, в теле была невероятная усталость, глаза слипались от пота.

– Отдохни маленько, командир, они уползают!

Танки действительно отходили, с левого фланга три машины и в центре две. Автоматчики поодиночке, отстреливаясь, догоняли танки.

– А ты говоришь – не устоим! Наша взяла! – услышал Вольхин знакомый, с хрипотцой, голос Белькова.

Было несколько минут, мгновений ли, когда он не слышал ни выстрелов – ничего.

Бой стих быстро. Танки ушли на хутор. Вольхин с Бельковым, отдышавшись, медленно пошли по окопам. Вся позиция их роты была настолько передавлена гусеницами, что казалось, ничего живого здесь быть не может. Пахло жареным человеческим мясом вперемешку с гарью и порохом.

Вольхин посмотрел на часы: «Всего тридцать минут!»

– Николай, живой! – обрадовался он, увидев сидевшего в окопе сержанта Фролова, он жадно курил самокрутку.

– Куда ж я денусь от тебя, командир…

– Сколько людей у тебя осталось?

– Погоди, дай покурить. Вон ту дуру, – Фролов показал окурком на танк, – на мой счет запиши.